А лед будет убирать Сталин

Проклятье свое старик обращает к большому обувному магазину, на крылечке которого стоит дама в торговой униформе (брючки-жилетик-блузка), сосредоточенная на себе самой и сигарете. Двери в магазине открываются автоматичес­ки. В общем, вполне современный торговый объект.

Глядя в искривленную спину старика, я почему-то мысленно представил, как здесь же появляется Сталин. Лично отбирает у обескураженной и вмиг испугавшейся женщины сигарету. Делает экономный жест, и тут же из кузова подъезжающей, как в кино, военной машины заученно высыпает отделение автоматчиков.

Пока готовится суд над рыдающим торгпредом бизнеса — даме завязывают глаза и ставят к красивому стеклянному фасаду магазина, — подъезжает другая машина, из которой так же организованно выпрыгивают дворники в ушанках и белых фартуках, в руках — лопаты и ломики с приваренными к окончаниям топориками. Бригада молодых и рослых как на подбор мастеров чис­тоты начинает колоть лед на площадке перед магазином.

Кино продолжается. Собирается прилично зевак, но их уже теснит цепь солдат.

Сталин не спешит: раскуривает знаменитую трубку, с любопытством глядит вокруг. К нему подводят старика. Вождь усаживает его в кресло. Без слов. Старик просто плачет и не сводит глаз с отца народов, которому уже подают мегафон.

— Таварыщи! — весомо, со своим фирменным акцентом, наконец говорит генералиссимус СССР. — За то, щто этот магазын нэ убирает от снэга и льда прылэгающую тэрриторию и тэм самым подвэргает опасносты жызнь и здарове граждан, прыказываю расстрэлять эту жэнщину!

— Стройсь! — командует офицер, и автоматчики с железным шорохом встают в шеренгу.

Коллективное «а-ах!!!». К оцеп­ленному магазину, как железные опилки к магниту, приклеиваются все новые зеваки. Слышны крики:

— Это невозможно!

— Что это за спектакль?

— Милицию!

— Мы что, не спим?

— Товарищ Сталин! — дрожа всем телом и медленно сползая на колени, навзрыд произносит женщина. — Я всего лишь менеджер торгового зала. У меня дети!

При словах «менеджер торгового зала» Сталин хмурится.

— Она не виновата! — кричат из толпы. — Она просто продавец.

Сидящий в кресле старик тоже сползает на колени и, отрицательно тряся головой, простирает руки к вождю, силясь что-то сказать.

— Продавец! Не виновата! — наконец выдавливает он.

Сталин задумывается, попыхивая трубкой и продолжая с любопытством смотреть в народ и вверх на многоэтажки, где люди вывалили на балконы. Некоторые сверху тайком снимают происходящее на мобильники. А кто-то даже транслирует в интернет.

— Значит, стрэлять нэ будем? — спрашивает Сталин у толпы.

— Не-е-е-т! — слышится дружный хор горожан.

— Харашо! — Сталин подходит к стоящей на коленях женщине, небрежным жестом снимает повязку и смотрит ей в лицо. Менеджер торгового зала не отводит от него благодарных заплаканных глаз.

— Курить надо бросать! — наставительно говорит Иосиф Виссарионович. — Выглядишь как начальник, чуть нэ расстрэляли тебя!

— Спасибо! — кивает, снова заливаясь слезами, дамочка. — Брошу!

Сталин разворачивается от фасада лицом к очищенной от льда части широкого тротуара, разводит руками и спрашивает:

— Харашо? Чисто?

— Да-а-а! — дружно гудит толпа, и слышатся сначала редкие, а потом вполне дружные аплодисменты.

— А теперь — в мэрию! — командует Сталин военным.